Ваш еврейский причал в интернете

Еврейское радио

• Главная
• Галерея МЕОЦ
• Шульгина Лидия
  

• Шульгина Лидия

Лидия Шульгина  «Внимая заветам».

24 марта 2004 года состоялся вечер памяти художницы Лидии Шульгиной «Внимая заветам».
Ее жизнь была коротка, ярка и необычайно плодотворна. За 43года, отпущенных ей судьбой, она успела сделать необычайно много: создала иллюстрации к 30 детским книгам, в том числе к книгам Б. Заходера, Л. Кэрола, С. Козлова. Шульгина лауреат многочисленных престижных премий за лучшее оформление книги. Она создала огромную графическую серию, посвященную еврейской истории и библейским сюжетам. Бумажные скульптуры Лидии Шульгиной демонстрировались и получили премию на Международной художественной выставке в Германии. Ее работы находятся в Третьяковской галерее и др. престижных собраниях. На вернисаже в галерее МЕОЦ демонстрировались отрывки из документального фильма снятого о ней в Германии.

Юлия Королькова.

Лев Аннинский
«Как короток день…»

Памяти Лидии Шульгиной
В ее ранних работах штрих трепещет от детского нетерпения охватить все и, вместе с тем, не обронить ни волоска, ни травинки, ни перышка с мирно дышащей сказки. Лист кажется не столько «местом действия», на котором иллюстрируется что-то «другое», отдельное от бумаги, какой-нибудь ежик или кот, — лист кажется участником опыта, лоном, где живая материя выращивается, множится и теснится по своим законам, и бумага — не «средство», чтобы передать изображение, а плодородящая почва жизни.
Ее последняя работа — вылепленный в рост человека белый ангел опирается на белый стул. Словно ждет того, кто сядет, чтобы обнять, оградить, защитить. Этот защитник хрупок, его стать эфемерна. Приглядевшись, видишь, что и корпус его, и руки, и крылья за спиной сделаны из той же бумаги. Только теперь эта бумага смята и скомкана.
Ангел, вылетевший когда-то из Книги, замирает в реальном пространстве, балансируя между бытием и небытием, между мифом и бытом, между книгой и пеплом от книги. В детстве ей, кажется, так и не сказали, что существует понятие народ Книги, хотя подсознанием она чуяла именно это, дом был полон книг. Родители — оба — члены Союза писателей СССР. Мать — Нина Шульгина — первоклассная переводчица (лавры журнала «Иностранная литература»).
Отец — Михаил Фридман — не только переводчик, но и писатель. Когда дочь выросла, она сделала серию рисунков к автобиографии отца. В 90-е годы уже можно было издать такую повесть. Она многое тогда узнала: что такое погром в местечке, что такое смерть в душегубке, что такое народ Книги и как звучат его песни).
«Мне кажется, что и слово „еврей“ я первый раз услышала — или осознала его, — когда мне надо было получать паспорт».
Тогда-то и встал вопрос об окончательном выборе фамилии. Страха ради иудейска, родители избрали для дочери фамилию матери, прикрыв ею еврейскую фамилию отца: девочка хотела учиться, и вовсе незачем было добавлять ей в качестве препятствия процентную норму. Впрочем, она была так явно, так самоочевидно одарена, что до пятого пункта, наверное, не дошло бы: в Полиграфический институт отбирали по способностям и уже потом по паспорту. Точность же выбора (точность ее собственного выбора, когда, еще учась в двух спецшколах — математической и художественной, — она окончательно выбрала вторую), безошибочность выбора профессии подтвердилась уже в студенчестве: дипломная работа — оформление «Алисы в стране чудес» Кэрролла — вышла в свет в издательстве «Детская литература». С этого момента — рубежа 80-х годов — начинается самозабвенное, угаданное еще в детстве соединение книги и рисунка: Милн и Заходер, «Ежик в тумане» и «Птица в небе», русские народные сказки и японский магический кристалл…
Тридцать книг, оформленных за десять лет и изданных кроме России в Европе, США, Японии.
В начале 90-х мы на три недели оказались соседями по писательскому Дому творчества в Коктебеле. Общались семьями. Я тогда собирался писать о Николае Эстисе, ее муже, и всматривался в его работы. Загадочно улыбаясь, жена отступала на второй план. Я знал, что она профессиональный иллюстратор книг, и опасался, что ее работы собьют мне прицел на Эстиса, напряженно-мускулистая живопись которого не сочеталась (или сочеталась чересчур контрастно) с легкой пушистостью ее штриха…
Теперь-то, сопоставляя эти художественные миры, я вижу, как они близки, как взыскуется в них Единое. Эстис, проламываясь сквозь поверхность вещей и тел в видимый хаос пятен, в самом этом хаосе выщупывает мощные, цельные массивы: лесные купы, городские кварталы, храмовые своды, людские толпы.
А она? Ее трепещущий штрих словно ласкает каждую фигурку, и теплое сообщество живых существ растет прихотливо-безгранично, но едва окинув это мерцающее братство, видишь общий контур: фигурки жмутся друг к другу, и художница, их творящая… нет, не соперничает с Демиургом, но словно просит за своих детей, чтобы оградил…
Разумеется, никаких бесед о Всевышнем мы не вели. Много шутили по всякому поводу. Помню ее смеющиеся глаза под дугами удивленных бровей, над которыми — неправдоподобной шапкой, фантастическим фонтаном, взрывом непокорства — густейшие волосы. Эти роскошные, ассирийские, библейские волосы и были предметом наших шуточек, прикрывавших восхищение. Она к шуточкам присоединялась.
Незадолго до смерти, видимо, по ходу лечения она волосы потеряла. На фотографии, наголо освобожденная от них, она работает над своей скульптурной композицией. Продолжением изгиба фигуры — изгиб шеи, поразительный по напряженному изяществу. Вот что было прикрыто взбитой пеной волос.
Между ранними книжными иллюстрациями (обыгрывавшими детскую наивность) и библейскими сюжетами, воплощенными в поздних скульптурах из мятой бумаги, между двумя этими мирами непереходимой чертой — приговор медиков.
1996 год — переезд в Германию, где «надежда на исцеление» могла подкрепиться «надлежащим врачебным уходом».
Врачебный уход — внешнее обрамление той внутренней борьбы, которая позволила теряющему силы организму продержаться еще пять лет. Суть же этой глубинной драмы, трагический подвиг души сразу уловили чуткие немцы, жители маленького городка Пиннеберг под Гамбургом, увидев, как работает над «подножным» материалом улыбчивая русская художница, они определили:
— Она поворачивает нас к Б-гу.
Что развернуло к Б-гу выросшую в столице мирового атеизма московскую девочку — там, на северном германском берегу?
День короток, а бытие бесконечно: из-под ветхозаветных фигур проступает, вечное. Слушая голос Книги, она различает голоса пращуров, доносящиеся из глубин истории. «…Из могил без надгробий, из ям и рвов, из печей-душегубок…» Безумием дышит прошлое. Ангел — в смирительной рубашке. Рукава, связанные сзади, превращаются в крылья.
Привычный для иллюстратора материал — лист бумаги — не выдерживает нагрузки: его калечит, сминает давление беды.
А может, это московская улица детства корчится безъязыкая? Может, это «помойки и вороны» ищут выхода и врываются со дна памяти в аккуратные кварталы немецкого городка? «Может быть, обрезки холста и старые доски способны связать мусор нашего времени с праматериалом библейских времен?»
Она пишет фигуры праотцев маслом по дереву. Старые доски скрипят и стонут, Иаков и Рахиль то ли вырастают из этого скрипа-стона, то ли врастают в него. Воздушность сюжета расшатывает материю. Рельефы из библейской серии — отчаянная борьба формы с материалом: попытка сохранить божественное и человеческое, оправдать — это точное слово нашла искусствовед Нинель Зитарова, — оправдать то духовное бытие, в которое можно только верить. В каком материале воплощать невоплотимое?
Она возвращается к бумаге. К той бумаге, которая смятыми клочьями валяется под ногами, как бренный прах, не выдержавший напряжения.
Этот материал надо вернуть в жизнь во всей его эфемерности. Поднять из-под ног. Вернуть хрупкость и твердость. Насытить белизной чистоты.
Вот она, техника финала: старые газеты, погруженные в ведро с белилами. Из этих клочьев и клочков вылепливаются фигуры. И застывают, храня вещество несуществования. Никакого каркаса — все легкое. Словно из Освенцима. Чистым духом держится. Музыкой. Голосами. Цикл называется «Голоса».
Ангел, вставший во весь рост, шаткий от бесплотности, опирается о спинку пластмассового стула. «Последний ангел», сделанный в год смерти.
Она держалась с запредельным мужеством, и только голоса близких, плакавших о ее обреченности, возвращали ее в безнадежность.
Из письма родителям за шестнадцать дней до смерти:
«Верите или нет, ваше дело. А я наслаждаюсь. Читать, рисовать — все вперемежку… Целую вас, не рыдайте вы так в два голоса по телефону, у меня же сердце разрывается, что же я могу?» В последние дни отлетающего второго тысячелетия она скончалась.
Два реквиема прозвучали ей вслед.
Один — книга: «Реквием на два голоса», где репродукции ее работ сопровождаются прощальными стихами ее отца:
«Чем оправдаешь бренный прах?» —
Спросил Харон с улыбкой стылой.
И дочь ответила в слезах:
«Я предков сон овеществила!»

Михаил Фридман
Колыбельная для дочери.

Совсем недавно наука сделала удивительное открытие – после долгих лабораторных исследований выделила ген памяти предков.
Тем самым память предков перерастает пределы нравственных заветов. «Ген памяти» хранит в нетленном виде всю историю рода, тысячелетнюю историю, запечатленную у нас в крови. Каждый из нас, в той или иной мере и форме проявляет свою сущность в соответствии с предначертаниями этого древнейшего послания веков.
Особенно светоносен и тяжек жребий избранных, которым ген памяти предков неумолимо и бесповоротно указывает направление жизненного пути, призвание и предназначение, направленность художественного поиска.
Именно с творчеством такой избранницы судьбы Лидией Шульгиной нам предстоит познакомиться на выставке в галерее МЕОЦ открывающейся 24 февраля в амфитеатре в 19.00.
«Не могу объяснить, пишет Лидия Шульгина, почему все, выходящее из-под моей руки, сразу попадает в стилистическое поле Библии…. Я почти не позволяю себе думать, что это уже призвание - слышать голос КНИГИ. Просто поражаюсь удивительной силе зова предков, оттуда, из глубин истории, из могил без надгробий, из ям и рвов, из печей душегубок.»
Так исповедально мог мыслить и чувствовать художник, для которого сотворенная отцами «весть» была равносильна понятию «совесть», художник для которого прошлое положено не только знать, а осмыслить, искупить, пережить во всей слепящей, нестерпимой правде.
«Зов предков, голос крови?» - пишет Лидия, «скорее всего, сильно осознанные стыд и боль. Боль за бесконечные страдании, ниспосланные народу и стыд за его постоянное желание – скрыться и избежать мучений.»
Свое творчество Лидия Шульгина начала с иллюстраций к детским книгам. Ее мир - мир сказки, был населен пластичными, пушистыми, ласковыми и чуть смешными обитателями. Она рисовала добрых, храбрых зверюшек, с глазами не ведающими зла. Она старалась открыть читателям – маленьким и взрослым – красоту мира, красоту зовущую к человечности, бережному отношению ко всему живому.
Любимый писатель Лидии, Борис Заходер утверждал в предисловии к «Сказкам для людей», - «звери хотят, чтобы люди относились к ним хорошо, чтобы были к ним добрее».
Лидия Шульгина хотела большего - чтобы люди стали под воздействием ее зверушек добрее, терпимее и человечней.
Совершенно естественно произошел переход художницы из мира доброй сказки для детей в мир добрых заветов, ниспосланным взрослым в Книге Книг, в Библии.
«Открыв ее в первый раз, я поняла, что она давно живет внутри меня. И чтение Библии превратилось в процесс «внутреннего иллюстрирования» библейских текстов…
Постоянная попытка увидеть в библейских текстах и сюжетах пророчество и послание нам сегодняшним, стали моим способом мышления. Мои холсты и доски, а затем барельефы и скульптуры стали летописью современных страданий, причина которых, наверное, в вечном сопротивлении человека заветам Б-га и Библии… Я хочу найти пластическую форму, достойную этой темы.»
На обрывках мешковины, обрезках досок, из газетной бумаги, смоченной в специальной эмульсии, возникают образы библейских патриархов. Художница надеялась, что куски холста и старые доски способны связать мусор нашего времени с праматериалом библейских времен.
«Как я устаю от этих бесплотных фигур, которые вылезают, едва лишь замешкается перо, на пустое пространство листа! Мужики и бабы отступают под натиском бородатых патриархов, нищих ребе, и их многочисленных учеников. И вот впереди уже встает бессменных вождь Моисей и ведет свой народ мимо многоэтажных домов, мимо разрушенных храмов – в землю сбывшихся мечтаний и исполненных
обетов… И тянется толпа, нездешняя и почти бесплотная, по моему листу, через мою душу, через мою судьбу, по моим улицам.»
Под звуки незатейливой еврейской песенки «Ойф дем припечек» несущейся из комнаты сына, ей виделся нищий домишко, едва освещенный свечой или керосиновой лампой . За большим столом дети и ребе в лапсердаке. На столе КНИГА. «Кто быстрей выучит буквы, тот получит флажок! Что еще может дать ребе бедным детям? Флажок, подзатыльник, умение писать и читать, абсолютное знание Торы. Право всегда и обо всем говорить с Б-гом, как с соседом с верхнего этажа. Право слышать голос Б-га и отвечать ему. Когда кругом заполыхают дома и потечет по улицам толпа с нашитыми на рукава звездами, вбирая в себя все новые ручьи, право написать последнее письмо, не жене и детям, их все равно убьют, а Б-гу – он-то останется.
Настала пора сказать, что лучшие свои творенья она создавала ценой неимоверных усилий в яростной борьбе со смертельным недугом. Она писала родителям за две недели до кончины: «Верите или нет, ваше дело. А я наслаждаюсь. Читать, рисовать – все вперемежку, трепаться с друзьями, спать вволю, есть вкусности.»
Она прожила чуть больше 40 лет. «Счастливица» - была названа одна из статей о ее трагической и радостной судьбе. Действительно, это так: превозмогая недуг и боль, она продолжала до последнего вздоха жить - работать, любить, думать, читать и радоваться жизни.